Рабыня Изаура 1945 года: дочку, исчезнувшую в аду немецких концлагерей, мать искала всю жизнь и нашла в Бразилии
Зина с мужем в Бразилии. Фото - архив Анны Пановой.
История семьи Пановых - Гусаковых - зеркало, документ эпохи. Ее мне рассказали потомки - неброско, негромко, просто, от сердца, о русскому человеку важном: о защите страны, о несдающемся народном характере и что судьба твоя с судьбой страны неразделимые. Ведь Родина – это…
- Inesquecivel!
- Незабываемо!
Миша-танкист. Освобождение концлагеря. Предчувствие судьбы
У Пелагеи (по первому мужу – Пановой, он в 1919-м, молодым, умер от тифа, потом – Гусаковой, по второму замужеству и скорой смертью второго мужа в селе Пустошка под Ленинградом) детей было пятеро. Гаврик, Миша, Зина, Мария и Надя.
Началась Великая Отечественная. И война разлучила.
… Сын Пелагеи – Миша, танкист, бил немцев, гнал их от Сталинграда до Праги и считал к концу войны, опытный старый воин 20 с небольшим лет, что уж знал о фашистах, их зверствах всё. Оказалось, не все.
Его механизированный полк с боями, по пути освободив концлагерь, шел дальше. Часть бойцов командир оставил – помочь бывшим узникам. И Миша Панов и Аня Масленникова - механики-водители, с разных «Т-34», с разных экипажей, остались в группе прикрытия. (Они - боевые товарищи со времен битвы на Волге, потом – с боями и с продвижением на запад, надежные друзья, к концу войны - жених и невеста.)
И солнце, поднимаясь, пробивало дым и туман, помогая нашим и показывая все - все постройки концлагеря. И Миша, Аня шли по лагерной «улице». И тишина давно должна была бы взорваться – радостью освобожденных. Но людей не было. Двери бараков были снаружи забиты.
Танкисты выбили ближнюю дверь. Прошли шагов пять. Встали, солдаты-освободители, чтобы, если есть кто последний живой, их рассмотрел бы и понял, что русские…
И стояли наши в «иконной» раме двери, в ореоле света и мерцавших пылинок. И как глаза бойцов к сумраку барака привыкли, то увидели разом, что…
Люди были. Женщины. Дети лет двенадцати - десяти. В сгущавшейся дальше барачной тьме – тоже редкие серые лица и ниточки рук. И впавшие глаза, в черных ямах, кругах долгого голода, смотрели ошеломленно, со страхом. Но, наконец, заморгали, освобождение постигая, и сухие рты потянулись в забытой улыбке.
Бойцы начали выводить людей из бараков. Те садились на камни, прислонялись к барачной стене, дышали свободой.
Миша, Аня, другие солдаты, задыхаясь от жалости, торопясь, развязывали вещмешки, открыли, отдали тушенку, раздали галеты, горох-концентрат. Детям - осколки сахара…
И, осмотрев лагерь, бойцы вошли в помещение газовых камер. И как поняли, что это. И почему бараки аккуратно, как гряды, прорежены, нет стариков, малышей. Нацистам нужны были только рабочие руки. И головы наших вскипели: мстить.
Тогда же нашли вход и в подземный кожевенный цех. Аню туда не пустили. Внизу наши поняли: производство, склад продукции. В ближних отсеках – лежал запас… кожи, на койках, еще живые, при смерти, иссохшие от работы и голода люди.
И вернулись наши в начало лагеря – в тяжелом молчании. Но взяли себя в руки. Узники ждали их и ждали помощи. И бойцы выбрали старших из мужских бараков, объяснили, что в штаб про освобожденный лагерь уже сообщили, и нарисовали схему, куда идти, вести людей. Тем, кто не сможет идти, оставаться на месте, ждать транспорта.
И, попрощавшись, бойцы догнали своих и - в бой. И Миша еще много дней думал… о матери, сестрах, про них не знал с начала войны:
- Вдруг и мои где-то так.
И оказался в предчувствии прав.
… После Победы танкисты Миша и Аня продолжили службу. Ее демобилизовали первой, остановилась у родных в Москве, написала адрес Мише, устроилась на работу… Миша, демобилизовавшись, приехал к ней на крыше «теплушки» - мест внизу в битком вагонах не было. И был от паровозного дыма - черный. И нашел Анин дом. Она на работе. Родные выдали сменку - Анину гимнастерку, штаны из шкафа, и отправили отмываться в баню. Вечером сыграли свадьбу. (А расписались Миша с Аней позже, 22 июня 1947-го, в Новокузнецке, переехав жить, работать в Кузбасс. День им достался по календарю, и они решили не сдвигать, ведь их свадьба, как и свадьбы других солдат-победителей - это Победа и торжество Жизни над Смертью.)
И в первые месяцы после войны Миша с Аней нашли в Ленинграде Гаврика, старшего брата Миши. Он выжил в блокаде.
Потом в Пустошке нашли вернувшихся Пелагею с Надей - маму Миши и его самую младшую сестру. Следом пришло маме письмо от Маруси.
Но от старшей – Зины – не было ничего.
И от мамы Михаил с Анной узнали, что родные его в войну пережили. И рассказ в поколениях сохранили. Самих их, героев-фронтовиков, танкистов (а Аня была еще и военным шофером, сначала – возила боеприпасы, потом перешла в танкисты), уже, по возрасту нет. И я расспрашиваю Ирину, младшую дочь Михаила и Анны Пановых, и она говорит:
- Сколько бед народу от фашистов досталось! Моим – на фронте. Родным папы – в неволе. Но сила духа была, не знаю, какая! И была, понимаю, железная воля...
И от Иры – семейная хроника, по порядку, и она говорит с паузами, чтобы удержать помчавшееся в прошлое сердце и мгновенные слезы и вспомнить всё:
- За несколько лет до войны самые старшие в семье Гаврик и Миша уехали из Пустошки - в Ленинград, жить, работать. Миша с 15 лет работал на Путиловском заводе. Потом ушел в армию, и заканчивалась служба – и началась война, и страну он защищал с самого первого дня…
Перед войной их мама, Пелагея, тоже перебралась из деревни, но в пригород, в Павловск, с дочками. А в войну, спасаясь от бомбежек и голода, бежала с дочками назад, в Пустошку, там все-таки домик, там огород. Но потом немцы заняли Пустошку. И, опустошая село под плацдарм, угнали женщин, детей на станцию. И там узников разделили. Девушек – в одну сторону. Женщин с маленькими детьми в другую. Пелагея только успела дочек-подростков Зину с Машей обнять, перекрестить и сказать: «Только останьтесь живые. Храни вас Господь». И так и расстались. И куда немцы отправили Зину с Марусей, мать - Пелагея - не знала. А Пелагея с пятилетней Надей попала в лагерь в Эстонию. И в один из дней услышала: «Проданы!».
Три года в хлеву. Крест
- Проданы! – сказал немец из охраны лагеря, пересчитывая деньги.
За Пелагею наверняка дали немного. Она с ребенком малым за ручку. Сама невысокая, хрупкая. Пелагея до революции - выпускница Смольного института, работала учительницей. После революции... жила в селе, крестьянской работе всей научилась. Но тяжести носить на спине ей было не под силу.
Пелагея с мужем и сыном Гавриком до революции 1917 года. Фото - архив Анны Пановой.
И вот ее … купили.
Женщин крепких, деревенских из лагеря вперед распродали…
И Пелагея с дочкой оказались у эстонца-хозяина. Они никто – внушал барин фашистского времени. Несколько мужчин-батраков, купленных в другом лагере, тоже никто. Не люди.
Малышка Надя пасла хозяйских гусей. Пелагея работала в поле и ухаживала за скотиной… Девочка подросла, стала работать с матерью. Зимой-летом они спали в хлеву. «От свиней тепло», - по-матерински не досказывая всех бед, успокаивала своих Пелагея после войны, когда спрашивали, как в мороз в сарае в неволе вы выживали.
И Пелагее помог тогда выстоять страх за Надю. Мать знала, случись что, останется маленькая дочка на чужбине одна. И Пелагея молча, без движения губ и рук, чтобы не выдать мольбы и знания, молилась, прижав руку к груди, где был спрятан под лохмотьями старый фамильный крестик. Крест, помогавший в роду не раз. Крест намоленный.
И мать с дочкой остались не разлученными и всю войну продержались. В тяжелой работе, в голоде – холоде, на сыром ветру, в болезнях, босиком, в рубище…
И Пелагея учила дочку ждать, терпеть и надеяться. Учила, в какой стороне Россия, даже если просто идти берегом моря, все вправо и вправо, когда-то дойдешь. И ты – русская, и имя твое – Надежда, и у тебя – братья, сестры, и родина - СССР…
Хозяева кормили батраков баландой, из гущи - очистки, гнилая капуста.
Пелагея тайно с поля приносила картофелину, кормила Надю ночью сырой подмороженной твердью.
Раз в год «благочестивый» хозяин выдавал по вареному яйцу, на Пасху. Пелагея тайком отдавала яйцо дочке, или хотя бы половинку – под хозяйским взглядом, говорила: уже наелась. И каждый раз на Пасху Пелагея как никогда молилась за Красную Армию, чтобы скорее пришла, просила за сына Михаила на фронте, за Гавриила в Ленинграде, за старших дочек, чтобы спаслись в неволе и вернулись домой. И каждой весной, с первым зеленым ростком или пеньем уставшей, с юга, свободной птицы, горячо молилась за Победу!...
И стали подходить наши. Послышались разрывы боев. Хозяин объехал поля, сказал невольникам расходиться. Пелагее объявил уходить немедленно, «… а то придет твой сын, меня расстреляет». И Пелагея с Надей зашагали домой, все вправо и вправо, вправо и вправо по берегу холодного моря - на Родину.
И крестик фамильный Пелагея сыну Мише-танкисту и Ане его передала, за Победу благодаря и семью благословляя.
Сердце матери. Поиск Зины по свету
Пелагея знала: она – счастливая мать, в войне четверо детей ее уцелели.
А смерть Зины – где-то на чужбине, в неметчине, в фашистском концлагере – мать не приняла, не хотела верить, надеялась, что Зина, пятая, тоже жива.
Дочь, Маруся, ей рассказала, как немцы их с Зиной отсекли от мамы на станции, отсортировав «товар», как везли, и что они, сестры, были в дороге и в лагерях долго неразлучны. Но в Прибалтике Марусю определили в группу узников - на рыбозавод. А Зину с другими девушками немцы угнали дальше.
… И шли послевоенные годы. Пелагея, ее давно ждали, звали, переехала к сыну Мише и к Ане в Новокузнецк. Мать всегда была там, где нужнее всего. Ведь Аня в родах ослепла.
- На войне на одном из боевых заданий Аня была «мишенью», - продолжает рассказ Ирина. - Ее отправили в разведку – проехать на танке по полю перед лесом, и не раз, и помочь разведать, где спрятаны орудия немцев. Немцы долго молчали, потом начали бить по русскому танку. Она успевала увернуться... И наши засекли координаты немцев, наша артиллерия открыла огонь. А все-таки подбитый фашистами танк загорелся, … и она выползла из нижнего люка. И побежала, девчонка, забыв всю науку войны и спасения и пылая, горя на бегу, как факел... Аню спас Миша, его танк стоял в укрытии, выдавать себя ему было нельзя. И Миша приказ не нарушил. Но выскочил из танка, пробежал, скрытый кустами, вдоль поля, потом – на поле, навстречу, сбил Аню с ног, стал тушить землей.
И был рядом – взрыв, "прилет" от немцев.
- И сильная контузия у нее была. И микроскопические осколки остались в глазах… И, выйдя за Мишу после войны, рожая первенца – Валю, она ослепла. На оба глаза сразу, темнота полная, всё, - говорит Ирина. – Два года не видела. Их с отцом боевые товарищи, узнав о беде, искали доктора по всей стране, кто бы все-таки взялся и смог бы помочь. Нашли такого глазного хирурга, договорились. И ее прооперировали. Вернули частичное зрение на один глаз. Как сняли повязку, «Слава Богу, вижу!»... Позже наша мама нас, троих, родила.
Михаил и Анна Пановы с детьми. Фото - архив Анны Пановой.
Пелагея - счастливая мать - после войны разыскала всех своих пятерых детей. Фото - архив Анны Пановой.
Пелагея с сыном Мишей и Анной в Новокузнецке. Они работали на ТЭЦ. Дети, внуки, правнуки гордятся своими - фронтовиками. Фото - архив Анны Пановой.
... И Пелагея, живя в семье сына Миши и Ани, радуясь прошедшей - с глазами Ани - беде и наступившим обычным и потому счастливым будням, начала из Кузбасса поиск пропавшей в неволе дочки Зины…
- Много лет моя бабушка Пелагея писала запросы. Отвечали: «...информации нет»… Но продолжала искать, переезжая от сына – к одной дочке, к другой, к другому сыну, и, у всех по очереди погостив, всем помогла и за всех, наконец, стала спокойна и осталась жить, осела в Питере. И ее материнское сердце подсказывало: Зина жива… И Пелагея продолжала Зину искать: через все возможные организации, в том числе Красный Крест, - поясняет Ирина. – И сколько же Пелагея ждала!
… Много лет спустя в архивах Польши среди освобожденных узников фашистских концлагерей мелькнула, наконец, прочиталась верно фамилия Гусакова. Потом Красный Крест, взяв след Зины, «перелистал» население Польши, Франции, Бразилии. И, прислав возможный бразильский адрес Зины (в 1960-х), предупредил о неразглашении информации, о допустимой сжатой переписке только матери с дочкой.
- Пелагея написала по бразильскому адресу: «Ищу дочку Зину». И как же была счастлива, получив ответ: «Здравствуй, мама», - улыбается Ирина.
И Пелагея мечтала встретить, обнять свою Зину, узнать ее жизнь. Но на встречи и откровения в письмах был запрет… И все-таки мать «читала» меж строк.
- Зину в концлагере спасло от смерти то, что мать научила с детства шить, - поясняет Ирина. – В концлагере набирали швей – в цех, где шили и чинили немецким солдатам форму. Зина попала туда. Там познакомилась с поляком Петером.
За них сначала «говорила» швейная игла, которая спешила помочь выполнить неподъемную лагерную норму друг другу. А потом они… влюбились.
Им повезло: немцы при отступлении не успели узников уничтожить.
И Зина и Петер после освобождения решили не расставаться, ехать вместе в СССР. Но, ожидая документы, услышали: нельзя. Его не впустят.
- Поехали к отцу Петера, решив остаться в Польше, зарегистрировать брак. Но им не дали в Польше жить, и там пошло к тому, что их скоро разделят. И отец Петера сказал: «Любите друг друга? Уезжайте за океан…» И Зина с Петером решились, - говорит Ирина. – Они уплыли в Бразилию, без денег, без языка…
И много горя за океаном пережили, пока Петер не нашел работу на шахте. Позже хозяин шахты дал клочок земли, Петер построил дом.
Прощание славянки. Родная земля. Встреча. Свеча памяти
В Бразилии в семье Зины и Петера родились трое детей… Но не отпускала, росла тоска по родине, по родным. И когда она стала мучительной, Зина с мужем решили вернуться и будь что будет.
- Но их напугали, сказав: вы - сможете уехать, но детей придется оставить, - говорит Ирина. - Зина и Петер и остались в Бразилии… Петер умер в 1985-м, Зина – в 2000-м. Мама Пелагея в России пережила ее ненадолго… У Зины был рак желудка (сказался лагерный голод). Перед смертью она попросила в письме: «Мам, вышли русской земли, хочу, чтоб могилу мою посыпали русской землей». Так и сделали.
… Дети, внуки и правнуки Зины и Петера, почти все - с льняными волосами и голубыми глазами, но бразильцы от и до. Но, прошли годы и, вдруг почувствовав зов, они потянулись к России… Разыскали родных со всех «веток». В Кузбасс тоже пришло письмо, на Пасху несколько лет назад. Еще жива была Анна Панова, жена Михаила, брата Зины.
«Дорагая тетя Анна и семья. Я дочь от zено5ья... Поздравлаем вам с прадником святой Пасхи! Вседо хорошего. Zдороbья, радости, счастья. Досвидания целую вас айра и семья... Как ваше город. Желать познакомиться».
И еще послание, типографское, рядом с объединяющим ликом Христа, в переводе на русский: «Счастливой Пасхи, с Христом в сердце».
И Анна Дмитриевна с дочкой Ирой написали в Бразилию ответ. На двух страницах вместила Анна их с Мишей жизнь, рассказала о детях, внуках, правнуках. И сказала, что рада. «Здравствуйте, родные!... Я твою маму Зину знаю по дяде Мише, тогда… только бабушка могла писать письма, а мы были партийными. Бабушка у нас жила, в Сибири. Дядя Миша и я воевали на фронте вместе, были ранены, покалечены, а сейчас раны болят… Дядю Мишу похоронили в 1983 году, ему тогда было 64 года, а мне 60… Дорогая Айра и ваш муж, долго не знали друг друга, а на старости лет нашли…, это хорошо… До свиданья. Целую всех. Тетя Анна Панова».
И пришло следующее письмо – из Бразилии к Рождеству. «Желаю здоровья, радости и добрая жизнь…».
И шли, и идут письма туда и обратно. Из Кузбасса их теперь пишет Ирина.
И они встретились, двоюродные братья и сестры из России, Бразилии.
Айра с Яниной, дочери Зины, приехали в Петербург, поставили на могиле бабушки Пелагеи новый памятник.
- И мы сходили с ними на Пискаревское кладбище, читали дневник Тани Савичевой, рассказывали о подвиге народа и наших родных в Великой Отечественной войне, о Победе, - говорит Ирина. – Ночевали у двоюродной сестры, нас собралось много, ничего, уместились, проговорили всю ночь. И зов крови существует, правда. Я смотрела на сестер из Бразилии и думала, как же похожи на тетю Марусю. А про меня все говорили, я – копия бабушки Пелагеи…
Из России Янина и Айра поехали, так же, впервые в жизни, к родным по отцу. И, улетая домой, в Бразилию, позвали родных по маме и папе в гости. И зовут каждый раз на сеансе связи.
… 9 мая, в 80-летие Великой Победы, в Новокузнецке, в пятиэтажке, в окне Ирины, дочки фронтовиков Михаила и Анны Пановых, встанут рядом, плечом к плечу, их портреты с наградами. Дочь достанет из шкафа парадное мамино платье, «… она как будто с нами», раскроет старые семейные фотоальбомы, где все - все... Потомки сядут за стол, поднимут тост за Победу, за наш народ-победитель, за родных, на фронте, в рабочем тылу, в жестокой неволе выдержавших всё и ставших в поколениях примером. И поставят вечером свечу Памяти. Встанут, склонив головы, со страной на Минуту молчания.
В Бразилии, в доме под пальмами, дочки Зины и Петера тоже зажгут в окне свечу Памяти. И родители будут с ними, держась за руки на фотографии на стене...
… Как уцелели Зина и Петер в концлагере и как он назывался, потомки не знают. Зина и Петер про неволю никогда не рассказывали. Зина лишь раз, когда неожиданно пришел документ о выплате им, бывшим узникам, компенсации, сказала, заплакав, про лагерь (поясняет Ирина). Пришедшие выплаты пригодились. Через много лет после смерти Петера шахта «… хотела землю забрать, и Зина теми деньгами за землю, на которой стоит дом, расплатилась".
Зина, русская узница, рабыня Третьего рейха, прошла испытания, осталась несдающейся, сильной, обрела волю и счастье с любимым. И старшую дочку назвала Изаурой. Это подсказка к их не рассказанной далеким родным истории жизни. Имя в Бразилии популярно не только с сериалом, а с книгой, вышедшей веком раньше - про рабыню Изауру. И давно стало символом свободы…
Зина любила Россию и тосковала по Родине. Фото - архив Анны Пановой.
Первое письмо из Бразилии - в Кузбасс, родным. Фото - архив Анны Пановой.