«Нацисты выкачали всю кровь из нашего Коли». Самое страшное письмо Европе и Зеленскому. Кузбасские дети-узники немецких концлагерей и 85 лет спустя пишут свидетельства о зверствах нацизма

Антонина Стафеева (Крапивина) была узницей концлагеря в Германии два с половиной года.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

… У хозяйственных немцев-нацистов в войну все шло в дело – без запретов божьих и человеческих. И в ухоженной серии «молочных» ферм, что были рядом с госпиталями в курортном местечке Германии, где воздух с гор, где в долинах виноградники…, стоял на отшибе «коровник» - не «коровник», длинный барак.

В нем было тихо и казалось пусто.

Из барака никто не выходил.

Но каждый день подъезжала машина. Вставала впритык к барачной двери.

И две ступеньки, что внутри барака, были ступенями на тот свет для узников-ребятишек. Из них качали кровь для раненых – для немецких госпиталей. И это была тайная "ферма" крови.

… И канули имена тех детей.

… И не было мест, более не известных в истории Второй мировой.

… И нет цифр, сколько выкачано крови и забрано, искалечено детских жизней медиками-нацистами.

Но есть человек, который лица ребятишек помнит и всё помнит, словно не прошло 85 лет…

И хотя каждый день Антонины Ивановны Стафеевой (Крапивиной), даже в 91 год, занят делами «под завязку». Много лет в учебное время – идут ее встречи со школьниками и студентами Новокузнецка на уроках Истории и уроках Памяти… И вечерами – она продолжает писать воспоминания про детей из концлагеря… Долгие годы - «в стол». А в век интернета, после встреч с нами, журналистами, ее свидетельства все больше уходят в большой мир.

Летом же, в каникулы, как сейчас, Антонина Ивановна на даче, в пригороде. «Горит» в жару ягода в слишком горячее нынче лето, и вслед за нею и все остальное живое на грядках жалко, и надо и напоить, и помочь, и спасти…

... И домой в город успеть, там тоже жизнь и дела.

… И, как июльский вечер начинает остывать, мерцая задержавшимися новогодними гирляндами над подъездами многоэтажек, Антонина Ивановна садится узнать новости СВО.

… И – нацистская идеология Киева какой год и вечер ужасает историей перевертыша когда-то советской республики. И в душе поднимается возмущение: в мире опять «фюрерское» взросло, пусть и на другой – теперь на украинской - «грядке». И насколько это Зло - нацизм, она, бывшая узница, 7-летняя Тоня с немецкой лагерной "фермы" крови, знает больше всех. Она – из того барака, из числа ребятишек, страдавших, Непокоренных! И она с детства знает: Добро – победит, Победа – будет.

- … А еще бы неделя тогда, и я бы тоже погибла в концлагере, мы – последние, мы, если бы нас не нашли, и так все бы умерли, - говорит Антонина Ивановна. И видя, чувствуя, как матерински жалею я, их, ребятишек-узников, рассказывает самое сокровенное и самое беспощадное. Чтобы люди знали и помнили. Чтобы с детства учились, как она всем всегда всю жизнь говорит, «на Человека».

В лесу. Партизанская баня. Как у Тони появился названый брат. Узники…

«Я родилась в деревне Менюша, на Новгородчине. Прекрасное место. Зажиточная деревня. Выращивали хлеб, лен и имели в достатке масла льняного… Мы – Крапивины. Мама была домохозяйкой, папа работал в колхозе по ремонту техники… Погода стояла хорошая. О войне никто даже не помышлял… Нас – четверо (три сестры и брат), и у соседки сыновей пятеро. И мы всей гурьбой вечерами ходили на речку, доплывали, ложились на Камень Детства, который вмещал 10 человек. И это был наш любимый камень посередине реки…»

Тоне в 1941-м было шесть. Она помнит войну и сама, и ее память, опершись с годами на частые рассказы мамы и старших сестер, запомнила всё фундаментально.

… И как в деревне объявили, что Гитлер напал на Советский Союз. «В течение двух дней деревня опустела. Мужчины ушли на войну. Появилось много слёз». Ушел добровольцем и отец Тони.

Потом через Менюшу прокатилась «волна» беженцев.

За ними, отступая с боями, шли наши солдаты, уходили по старому тракту на Ленинград, по настилу из бревен, со старины проложенному в непроходимых болотах.

«Один солдатик (из последних) сказал у нашего колодца: «Не плачьте, милые женщины. Мы скоро вернемся». Солдаты ушли. К вечеру, за собой, они взорвали дорогу через эти болота».

Потом немцы разбомбили деревню. И «… наехало столько немецкой техники… Но немцы дальше не прошли, дороги-то нет, развернулись. Но измесили танками все картофельные поля и сожгли все хлеба.

И первое, что сделали немцы потом, поставили виселицу. Собрали всех жителей и повесили лейтенанта Сашу Трофимова. Он местный, раненый, его у матери наши оставили при отступлении».

... И дальше..., зиму прожили, вырыв землянку на пепелище у дома, как и все. И был лютый голод. Матери кормили детей такой кашей: опилки заливали хвойным отваром.

А весной 1942-го женщины дальние поля поделили под тайные огороды. «Но урожай поспел, полицаи все собранное забрали, немцам отдали. И снова голод».

«И в том же 1942-м немцы стали угонять молодежь… Вот тогда наши матери и решили уйти с детьми в лес к партизанам. И прожили мы тогда в лесу почти три месяца…

Потом Иван Герасимович, единственный с нами мужик, построил баню, и был объявлен банный день. Отряд (партизанский) пришел, чтобы еще и выжарить вшей из одежды. И вымылся отряд, ушел. Пошли мыться женщины. И нагрянули в наш лесной лагерь бандеровцы. Подожгли наши «блиндажики» - ямы, в которых мы жили, запалили со всех сторон баню. Анна, жена командира партизан, выскочила из бани, побежала, голая по снегу, сообщить партизанам, что напали бандеровцы… Но от собак не убежишь. Ее вернули всю в крови…

И моя мама схватила Колю, сына Анны, завернула в пальто, чтобы он не видел, как издеваются враги над его мамой.

И Анну били, жестоко, и требовали показать дорогу к ночевке отряда. Но она приняла смерть, лютую смерть, ничего не сказала.

И мне тогда было уже семь, Коле – шесть, ростом он – наравне со мной. И Коля остался с нами, стал мне братом».

И женщин с детьми построили, погнали с собаками – пешком, до далекой Риги, до холодного моря.

«Не доходя Риги, я запнулась, упала, меня начала рвать собака. Мама смогла меня оторвать и поставить в шеренгу… А дырка от укусов на правой ноге до сих пор заживает».

И в Риге, в порту, согнанных отовсюду людей загнали на корабли. В море два судна с узниками немцы потопили. А корабль, где была Тоня и на котором было много детей без мам, «дошел до Данцига, там нас выгрузили, загнали под навес… К вечеру дали товарняк, загрузили до отвала, повезли. Сколько были в дороге, не знаю. Остановился вагон, открыли двери – мы очнулись. Вагонов ехало до того много. А тут – один наш вагон. Вдали – барак… Так началась моя жизнь в этом бараке зимой 1943-го».

«Вампиры» с красным крестом. Живая очередь из детей-узников. «Прощай, Коля!»

… Антонина Ивановна снова «идет» по бараку, что невысок, но длиной с многоподъездную «пятиэтажку».

И чертит мне в блокноте четыре стены, вход, два окошка – две узких щелки под потолком.

И замолкает надолго. Она видит двухъярусные нары, себя, маленькую, за руку с Колей. Ночь. Две старших сестренки Маша и Аня 10 и 13 лет помогают залезть им наверх. И видит смертельно уставшую маму, ее с другими женщинами немцы только что пригнали с работ, с железной дороги. И женщин в бараке мало. А детей – несколько сотен, возрастом от шести до 11, и немного – до 15 лет. Все – в полосатой одежде, хотя полосок не видно. За два с половиной года в бараке узники не мылись ни разу – и одёжка от грязи «… мёкла, сохла, ломалась».

(Старшего брата, Васи, с семьей Крапивиных уже не было. Немцы его, как и нескольких крепких мальчишек-подростков, отобрали для работ еще в Риге. И Вася с другом и еще парнишкой смогли потом убежать и добраться до партизан. )

«… А здесь, возле лагерного барака, был странный клочок земли. И когда мы поступили, женщины, что там были, предупредили: будут детям ставить уколы, и будут дети рваться на этот участок земли и немцы их будут выпускать, так вы ребенка схватите, подержите крепко минуты две, и реакция пройдет… Но кого-то удержишь, кого-то нет… И много было детей без мам… Мне тоже эти уколы ставили, и Коле, и сестрам. Мама нас удержала… А другие дети, а после такого укола начинался зверский аппетит, и ребенок начинал рыть землю, искать, есть корешки, жучков, червячков, саму землю, камни. Участок весь детскими пальцами был перекопан, просеян. И дети умирали в муках… И это были уколы – эксперименты… И мне до сих пор кажется, их ставили еще и для хохмы, палачи все снимали и снимки передавали и веселились».

Смех лагерных охранников Антонина Ивановна помнит. И что «… они менялись, и все были молодыми, все». – «И никому из них не было жалко вас, детей?» - «Нет. Они ненавидели нас. Они думали про нас, почему до сих пор не сдохли?»

… И ни времен года за окном (окошки барака высокие, узкие) дети-узники не знали, не видели. Запрещено.

Игр не знали. Запрещено.

Разговаривали шепотом. Даже средне - запрещено.

Днем лечь или присесть на нары – преступление.

А чем были заняты дети днем?...

«Утром – подъем, идем к выходу пить баланду (воду с гнилой капустой, брюквой, турнепсом), это единственная еда на сутки. Выпиваем баланду и назад. Женщин угоняли на работу. С нами, детьми, оставался полицай-«нянька». Пройдет по бараку и, как корова хвостом, только он – нагайкой, кому куда попадет. Заплакать нельзя, иначе будет бить, пока не замолчишь. Больше всего доставалось мальчикам. Их просто избивали за то, что они – мальчики.

Так проходит день. Мы стоим – молчим. Стоим рядом с местом, где спим. Или можем встать на четвереньки. Это уже потом я догадалась, что мы – живая очередь. Для сдачи крови. Чтобы охранник всегда точно знал, на ком остановились… И сколько им нужно было крови? Много! Много!»

… Здесь Антонина Ивановна замолкает. Глаза ее сухие. Душа вымуштрована концлагерем, чтобы плакать без слез.

… И ее тонкие руки – вовсе без вен и даже без голубых "веточек" и черточек мелких натруженных сосудов, которые на второй половине жизни, а на десятом десятке тем более, есть у всех.

«... Кровь у нас брали сначала примерно раз в месяц, потом раз в неделю... Так, выкачивали всю кровь», - четко, как на суде, рассказывает Антонина Ивановна. И придвигает к себе снова схему барака.

«… Вот вход. Внутри барака - по обеим сторонам от входа, добрые плакаты с Гитлером, он отечески встречал нас, прибывавших ребятишек. И на самых разных языках дети в бараке говорили, были со всего Союза и Европы, были и цыгане».

«К барачному входу подъезжала машина. Полицай-«нянька» показывал, кому пора.

… И ты подымаешься в бараке по ступенькам, шаг и сразу – открытая дверца машины, садишься в нее – руку протягиваешь в занавеску, там окошечко. Им так удобно. Их лиц мы не видим. Еще, но редко, они кровь брали оттуда». И Антонина Ивановна проводит ладонью по шее, останавливает на позвоночнике. «Тогда те из-за занавески выходили. Но так они, в основном, у мальчиков кровь или что там еще в районе позвоночника брали.

… И когда крови у тебя возьмут немножко, ты из машины выйдешь, дойдешь и встанешь на свое место в бараке.

А если много возьмут, ты не можешь выйти из машины, не можешь двигаться. Тебя с сиденья вытолкнут. И те дети, которые уже отошли от забора крови, два мальчика или две девочки тебя возьмут, притащат на место, поставят, прислонят… По головке погладят или просто по руке. И к тебе возвращается жизнь. Потому что ты понимаешь, ты еще кому-то нужен.

… А те, у кого совсем много крови сразу взяли, и дети их приносили до места без сознания, те ночью, обескровленные, так и не приходя в сознание, умирали. И утром, нас гнали пить баланду, а санитары убирали умерших. И эти дети за ночь высыхали, вытягивались и становились похожи на палки, на палки... В машину их бросали, как дрова…»

У Тони и сестер запредельную дозу крови не брали. Или брали, но сильным крестьянским девочкам помогал довоенный запас здоровья?…

«… после забора крови нам было тоже тяжело, но мы с сестрами сознания не теряли…

А мальчики, наши мальчики - 12 человек из нашей деревни, все они остались в концлагере: у них выкачали кровь, всю».

… А Коля, названый брат Тони, сын партизанского командира?...

В июне 1941-го Коля, сын военного, впервые приехал в мамину деревню, с родителями, в гости к бабушке. И началась война. Папа Коли стал командиром партизанского отряда. После гибели мамы в лесу Коля попал в семью Тони.

«В лагере мы с ним очень сдружились. Хлеба два с половиной года не видели, и Коля так мечтал хоть о корочке хлеба. И мне в лагере снился, не хлеб – снился запах горячего деревенского хлеба, - продолжает Антонина Ивановна. -… И Коля днем просил меня шепотом спеть песню про фашиста и корочку хлеба, и как тот за работу «… дал котелок облизать». Унижение, побои, боль, смерть – вот что такое фашизм…».

А как песня попала в барак или песня – сочиненная там, неизвестно. Но кто-то ее спел, Тоня запомнила и часто пела для Коли. И песня поднимала дух. Даже то, что они смели петь, уже было насмешкой над проклятым фашистом.

… Продержись Коля в лагере еще, он бы, может, и выжил. Хотя нет – нацисты-медики уничтожали мальчиков в первую очередь, помнит Антонина Ивановна. Особенно к концу войны. И нацисты очень спешили…

«У Коли была поговорка «А мой папа сильный – он нас спасет». Он говорил ее, еще когда мы шли из-под Новгорода до Риги, и его эта сильная вера нам помогала…"

И эти слова Коля часто говорил и в лагере, в Германии… И в последний раз, когда немцы взяли Колю на забор крови, он, уходя, сказал Тоне, словно поговорку свою «завещая»: «А мой папа сильный, он меня спасет!»

"И после последнего "его" забора крови дети принесли Колю на руках, посадили рядом со мной на землю.

А когда все легли ночью спать, он вытянулся и умер.

Утром нас погнали к баланде. Колю увезли. Наш Коля не дожил две недели до освобождения».

Долгая дорога домой. Негр за рулем. Волшебное кольцо и мамин наказ

Лагерь был в Германии недалеко от Кицингена и Гисена, помнит Антонина Ивановна слова мамы и других женщин – тоже узниц с их родной деревни Менюша.

Их было в концлагере, в том бараке, 15 семей с детьми с Менюши.

Еще помнит, женщины говорили по возвращению в барак, что рядом здания, на крышах нарисованы красные кресты.

«А красные кресты свидетельствуют о том, что там находятся раненые немецкие офицеры и солдаты. И им нужна была кровь, чтобы восстанавливались быстрее… И еще женщины говорили, рядом у немцев какие-то оружейные мастерские, спрятанные заводы… И в один прекрасный день, в конце войны, прилетели американские самолеты и ударили по этой местности… И во время бомбежки вся охрана барака убежала… Почему охрана нас не сожгла, не взорвала? Мы много об этом думали. Просто уничтожить нас не успели».

«... и к вечеру в наш барак вошли американские солдаты. Они увидели ужас – лежали полуживые скелеты. Американцы перевели нас в другое помещение, вымыли, переодели. Кормили – по ложке на прием пищи. Если молоко, то одна ложка на весь прием пищи. На другой прием, если давали супа, две ложки. Если вечером кормили кашей, давали полторы ложечки. Иначе организм после долгого голода разорвало бы…»

Американцы передали узников на время французам. Потом французы их вернули.

Дальше был вариант - отправят из Германии в Советский Союз вместе с большой партией бывших узников морем. Но мамы из Менюши, и мама Тони тоже, закричали, нет. Они помнили, как их везли морем в неволю и как топили.

«И наши мамы просили: провезите нас по суше, сколько можно. А дальше пойдем пешком. И нас повез на грузовике негр, глаза черные, весь черный… Наша старшая, ее сын Слава тоже погиб в лагере – немцы выкачали всю кровь, сказала: «Мы столько в лагере пережили… А тут еще этот черт, завезет в кювет, выбросит, пропадем». И мы в кузове ехали и боялись. Но шофер довез до контрольного пункта, выгрузил, похлопал по рулю и уехал. А мы пошли домой, в Россию, в Менюшу… И шли несколько месяцев».

И дошли до дома, и возле их землянки к ним кинулся Вася, старший Тонин брат. После партизанского отряда он уже даже выучился на тракториста.

Через месяц, приезжая в райцентр отмечаться в прокуратуру, так было положено, мама Тони – Пелагея – встретила там папу Коли, партизанского командира. И мама Тони рассказала, как стойко держался маленький Коля в концлагере, как ждал папу. И папа Коли слушал и плакал и долго сам рассказывал, как они с женой любили сына больше жизни.

… А подошел 1946 год. Канун Дня Победы – первого для Крапивиных, пусть в землянке, в холоде, голоде, но дома.

«Собрала нас мама за столом, сказала: «Дети, подходит День Победы. У нас ничего нет. Но запомните: День Победы – это теперь главный день в нашей жизни, любите его и уважайте! Это день, который помог нам вернуться с неволи. Над нами никто больше не командует. Мы живем своей семьей. Мы любим свою землю». И мама достала… обручальное кольцо. Как она его в концлагере сохранила?! И мама сказала: на отца пришла «похоронка». И она пойдет на базар, обменяет кольцо на продукты, чтобы мы дома наш День Победы встретили празднично… И мама ушла…, вернулась - принесла жмыха, несколько картофелин и немного мУчки. И мы встретили День Победы!» - с гордостью вспоминает Антонина Ивановна.

… И после, через неделю вернулся, живой, отец Тони, солдат! Всю войну и блокаду служил в секретной части в Ленинграде и его только-только демобилизовали.

И вот отец уже сшил детям на зиму теплые бурки (обувь). И стал с сыном решать, как они восстановят дом. Но остановилось сердце солдата... И дом Крапивины отстраивали позже уже без отца, но по его плану и оставленным "подсказкам".

… И шли годы. Тоня с сестрами окончили школу. Антонина уехала в Новокузнецк, счастливо вышла замуж, у нее дочь, три внука, три правнука. По профессии она строитель, работала бетонщицей. Бетон на строительство ЗапСиба, на крыши и фундаменты домов, на перекрытия в цирке, и бетонный «цветок» у Дома быта, и труба ТЭЦ… - все это бетон Антонины Стафеевой (Крапивиной).

Тоня с мужем Николаем. После службы в армии он приехал в Кузбасс, строить ЗапСиб, вызвал невесту Тоню, они поженились и прожили долгую счастливую жизнь. Фото - архив семьи.

Мама Тони - Пелагея - с внучкой. Фото - архив семьи.

Антонина Ивановна говорит: детства у нее, ее сестер и друзей не было. Была Германия, неволя, концлагерь. И забыть это невозможно. Фото - архив семьи.

Антонина с дочкой. Фото - архив семьи.

Антонина Ивановна Стафеева (Крапивина, в центре кадра, с флагом) на демонстрации 7 ноября в 1980-е. Фото - архив семьи.

… Мама Тони – Пелагея - несмотря на пережитые ужасы, работу на износ, холод и голод концлагеря – прожила 84 года.

Сестра Тони, Маша, замуж не успела выйти, умерла рано из-за болезни крови. Это последствия концлагеря.

Сестра Тони, Аня, выйдя замуж, родив троих детей, умерла тоже рано, ей не было и 40, и это последствия концлагеря.

На родину, в Менюшу, Антонина Ивановна в последний раз приезжала в 2007-м. Тогда недалеко, на станции, открыли памятник погибшим детям Ленинграда, их поезд летом 1941-го разбомбили фашисты. На памятнике – дитя, застывшее во взрыве. Антонина Ивановна помнит, как в 1941-м ее мама и другие женщины ходили туда, хоронили тех ребятишек.

… В Менюше, в селе, через которое веками шел путь из Европы на Новгородчину, Петербург, и враг во всех войнах шел через Менюшу и потом бежал назад, историю земляков-узников XX века, мужество мам с детьми, прошедших концлагеря Второй мировой, много лет не вспоминали. Но если когда-нибудь поставят памятник Менюшским детям-узникам фашизма, погибшим, но не покоренным, я думаю, это будет в полосатых лохмотьях малыш, разорвавший цепи худенькими руками, на которых не видно ни одной венки из-за выкачанной нацистами крови.

… На любимом Камне Детства в Менюше, на камне, что так и лежит до сих пор посредине реки и еще больше наглажен временем, волнами и ручками новых поколений ребятишек, Крапивины Вася, Маша, Аня и Тоня больше не были никогда. «Детство закончилось в 1941-м, с началом войны», - говорит Антонина Ивановна. Но есть еще причина. Их друзья детства – пятеро соседских мальчишек-братишек, с которыми до войны были в жизни и играх неразлучны и вместе плавали на Камень Детства, - погибли в Германии, в концлагере, на той кровавой "ферме".

P. S. Антонина Ивановна чуть больше года назад упала, «сломалась» в гололед. Современные медтехнологии поставили ее на ноги. И другой бы все равно до сих пор бы лежал, сидел, себя жалел, а она уже ходит, «бегает», живет, как всегда, заботами о всех… «За время, пока Антонина Ивановна восстанавливалась, ее встречи со школьниками и студентами перешли пока в разряд «удаленки», - пояснила Любовь Деменева, председатель совета ветеранов Кузнецкого района Новокузнецка. - … И я, приходя к ребятам, сначала включаю ее видеорассказ о концлагере в Гисене. Потом продолжаю сама о преступлениях нацистов. В 1978-м я была в турпоездке по Европе, и нас возили в Маутхаузен – рассказали об истории и узниках этого концлагеря. Поразили маленькие печи, в которых нацисты сжигали узников… Позже получила подтверждение, слушая Антонину Ивановну, ее воспоминания, как дети-узники, обескровленные, истощенные, за ночь высыхали, «умирали, становясь как палки, как палки», и нацисты увозили их, пытаясь скрыть следы преступления».

Антонина Ивановна Стафеева (Крапивина) много лет встречается со школьниками и студентами, рассказывает о войне, подвиге советского народа и о зверствах фашизма. Фото - архив семьи.

Тоня с мужем. Фото - архив семьи.

Пелагея (в центре) с дочками Машей и Тоней и с внучкой Таней. Фото - архив семьи.

Родной дом на Новгородчине. Его, сожженный немцами в 1941-м вместе с другими домами, семья Крапивиных восстановила после войны. Фото - архив семьи.

Антонина Ивановна, бывшая узница немецкого концлагеря, много лет рассказывает на встречах со школьниками и студентами о зверствах нацистов.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

Антонина Стафеева (Крапивина) - из поколения Непокоренных. Фото - архив семьи.

О главном

«Нельзя скрыть правду…»

Сбор свидетельств о вине нацистов и их пособников в годы Великой Отечественной войны продолжается

Преступлениям нацистов срока давности нет. И это напоминание и неонацистам XXI века.

В Кузбассе жили 2000 бывших узников фашистских лагерей. Сейчас их осталось, по возрасту, 115. Те, кто были в неволе детьми.

Как рассказал Александр Шураев, известный врач-офтальмолог России и Кузбасса,председатель кузбасского отделения бывших несовершеннолетних узников фашистских концлагерей, сбор свидетельств по стране идет годами.

В 1990-х Шураев начал сбор по Кузбассу, и в 2000-х в Кемерове вышли три книги с воспоминаниями 900 бывших узников - взрослых и детей.

В 2015-м кузбасские бывшие узники фашистских концлагерей отправили в Польшу, в музей Освенцима письма, адресованные съехавшимся лидерам разных стран на юбилей освобождения Освенцима, куда Россию не пригласили. В письмах - протест из-за мировых попыток переписать историю.

«Польский министр заявил тогда неделей раньше, что Освенцим освобожден Украиной… Американцами. Ложь. Вот как хотят присвоить славу советского солдата-освободителя», - рассказывала мне Мария Пикалова (Клепикова) из Ленинска-Кузнецкого, автор одного из писем в Освенцим.

… Кузбасские письма ушли на электронный адрес музея Освенцима.

... Освенцим, один из самых страшных концлагерей нацистов, не ответил, промолчал.

Вот почему собранные узниками свидетельства и их пополнение важны Истории и сегодня, и дальше…

- И мы создаем сообщество уже детей бывших узников, - говорит Шураев. – Цель – хранить память и собирать воспоминания.

Одно из писем, ушедших в музей Освенцима из Кузбасса в 2015-м от бывших узников нацистских концлагерей Второй мировой войны.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

"Уважайте память!". Еще письмо в музей Освенцима из Кузбасса. 2015 год. От семьи Клепиковых - Пикаловых. Из них узниками фашистских лагерей было 18 человек.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

Память

Узник N187440

В Освенциме был известный кузбасский ученый Юрков

Алексей Юрков, агроном, умер в 2013-м. Но остались записанные воспоминания.

На войне был артиллеристом, командиром взвода… «В октябре 1943-го ранен, контужен, попал в плен. Был в лагерях Ландсдорф, Шарлот-Грубе, в апреле 1944-го бежал…, пойман, отправлен в Освенцим, оттуда в Бухенвальд, в апреле 1945-го освобожден, с мая по декабрь служил в Советской Армии и вернулся домой в Тяжин…»

О том, как выжил, Юрков, кандидат сельскохозяйственных наук, не раз говорил своим студентам, что одному Богу известно…

И говорил про Освенцим, где ежедневно нацисты сжигали две – три тысячи человек.

И про то, что когда его, узника N187440, вывели из барака в Освенциме для перевода в Бухенвальд, думал, ведут в крематорий. У ворот колонну повернули в сторону... Но радости не было - в Бухенвальде был тот же ад…

После Победы учился, преподавал в сельхозинституте и всю жизнь садил сады.

Алексей Юрков был узником Освенцима, прожил до 89 лет среди родных и близких, преподавал в институте и садил сады. Фото - Кузбасский государственный аграрный университет.

Сила жизни

Перед свадьбой жених и невеста узнали: в войну в детстве были в одном немецком концлагере

Из семьи Клепиковых – Пикаловых были в неволе у немцев 18 человек…

Родное село Марии – Лебяжье, под Воронежем. Там в начале войны было нашим бойцам в боях явление Богородицы…

… Немцы рвались к Москве, после тяжелых боев заняли Лебяжье, жителей угнали на станцию Курбатово, в лагерь. Потом одних перевели в лагерь у села Сухоребрик, остальных в следующие лагеря и в Германию.

Но жизнь - сильнее фашизма. После Победы, спустя годы, выросшая Мария встретила парня, и, рассказывая друг другу о детстве, они вдруг выяснили, Маня и Ваня в войну были в одном лагере «под немцами», когда ей было три, ему – восемь…

Иван и Марья поженились и прожили долгую хорошую жизнь.

Бывшая узница Мария Пикалова (Клепикова).

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

Маня Клепикова (справа). Фото - архив семьи.

Ваня Пикалов (слева) с сестрой и родителями. Фото - архив семьи.

Двое бывших узников одного фашистского лагеря выросли, случайно встретились посредине страны, поженились и прожили счастливую жизнь. Фото - архив семьи.

Мария, выйдя замуж, родив дочку, старалась не вспоминать о детстве в фашистском лагере. Фото - архив семьи.

Миссия

«Я нашел брата!»

Советский мальчик чудом выжил в лагере в Германии и через 80 лет выяснил судьбу и подвиг брата-солдата

Александр Шураев, самый младший из семьи, в 92 года узнал судьбу старшего брата – Николая!

О Коле, работавшем учителем, семья не имела вестей с начала войны.

Потом немцы захватили село Шураевых на Орловщине.

А, отступая, немцы всю деревню погнали на запад. И в лагере в Германии маленький Шурик мечтал, что ворота распахнет и скажет всем: «Свобода, братцы!» - его старший брат-солдат Николай.

После Победы Шураевы все годы искали хоть какую-то информацию о Коле, солдате. Ничего.

И только недавно Александр Шураев нашел брата Колю. Он вместе с молодым дальним родственником в документах сайта Минобороны разобрался в многолетней ошибке с именем, отчеством брата-солдата. И установил: Николай Шураев геройски погиб в боях подо Ржевом.

Тот самый документ о брате Николае Шураеве, ошибочно названном в списке погибших другим именем. Но имя, отчество, адрес отца солдата - верны. Фото - архив семьи.

В Германии. Воздух Победы! Советские девушки из лагеря и Шурик. Он в пальто брата, гревшем его в лагере всю войну. Фото - архив семьи.

Александр Фролович Шураев нашел брата через 80 лет.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

Письмо из школы, в которой в 1941-м перед уходом на фронт работал учителем Николай Шураев.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП

В школе помнят учителя Шураева и его последний звонок перед уходом на фронт.

Фото: Лариса МАКСИМЕНКО. Перейти в Фотобанк КП